Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

атрибут русской цивилизации. На обеде у Ростовых слуги обносят вином гувернера-немца, который выше их настолько, чтобы оказаться за столом, но не настолько, чтобы призвать к порядку. Ростова измывается над Беловой. Даже милый Пьер орет на кучера, называет его скотиной за то, что тот везет не туда, хотя направление ему Пьер не задал — лишь подумал про себя, куда хочет попасть. В другом месте он не слишком добро подшучивает над странницами-богомолками. Денисов, чтобы накормить своих солдат, отбивает обозы у других русских полков, которые не меньше, чем сослуживцы Денисова, страдают от русских же интендантов. Андрей Болконский некрасиво себя ведет не только по отношению к старому генералу, но и по отношению к Николаю Ростову, когда тот рассказывает о битве, — слушает его с мерзкой недоверчивой усмешкой. Николай Ростов не может отучить себя от зуботычин как от веского аргумента в разговорах с крестьянами.

Неприличная разница в правах и доходах между начальниками и подчиненными вне зависимости от провозглашаемой степени приверженности первых демократическим и антиимпериалистическим идеалам, хамство и пресмыкание как норма жизни, силовой произвол и презрение к недостаточно прогрессивно мыслящим (Герцен в «Былом и думах»: «Человек, не переживший „Феноменологии“ Гегеля и „Противоречий общественной экономии“ Прудона, не перешедший через этот горн и этот закал — не полон, не современен»), бытовой сексизм, демонстративное потребление как ювелирных изделий, так и высокой культуры… Мне с трудом дается этот список, поскольку и я, в силу «нравственной тупости» (выражение, адресованное как-то Толстым себе самому), виноват во многих подобных грехах, — но всё это грани одной из тех больших несводимостей, в данном случае несводимости русского общественного бытия, что легли в основу структуры «Войны и мира».

Разумеется, вертикальные дерьмопрактики, легкость, с которой ситуативно сильные чинят бог знает что над слабыми, — вовсе не только наша национальная проблема. Стивен Л. Хок, изучавший взаимоотношения крестьян в одном из крупных российских сел, обнаружил, что «социальный гнет одного крепостного на другого крепостного далеко превосходил экономическую эксплуатацию со стороны помещика» (см. об этом подробнее в примечаниях[120]), но приводит абсолютно идентичные примеры из быта рабов США, крестьян в Мексике, Перу, Греции и Италии. В «Войне и мире» польский командир, желая произвести впечатление на императора, гонит своих солдат вброд через реку, сорок человек тонет — просто так, из командирского подобострастия. Критикуя концепцию grand’ов, «великих людей», которым будто бы позволено больше, чем не великим, Толстой прежде всего приводит в пример корсиканца Наполеона… Да тут и не нужны примеры, это абсолютно очевидная мысль.

Но все же действие «Войны и мира» происходит не в Перу. Не потому «Война и мир» — главная русская книга[121], что лежащий в ее основе тип конфликта эксклюзивно русский, но потому, что для русской цивилизации он так важен, что может претендовать, если прибегнуть к модному термину, на роль скрепы. «Война и мир» написана сразу после отмены крепостного права (1861), а действие ее начинается вскоре после принятия Указа о вольных хлебопашцах (1803), первого сдвига в сложном деле освобождения крестьян. Согласно этому указу, помещик имел право отпускать крестьян на волю с выделением земельного участка и по взаимному согласию — с выкупом, с отработкой или просто безвозмездно. Всего за четверть века правления Александра I, до 1826 года, по указу обрели свободу полпроцента крепостных. Освобождавший своих крепостных Андрей Болконский был настоящим пионером этого движения.

Одно имение его в триста душ крестьян было перечислено в вольные хлебопашцы (это был один из первых примеров в России), в других барщина заменена оброком. В Богучарово была выписана на его счет ученая бабка для помощи родильницам, и священник за жалованье обучал детей крестьянских и дворовых грамоте.

При этом князь Андрей крестьянам совершенно не симпатизирует и — на словах, в большом идеологическом разговоре с Пьером — даже не уверен, что крестьянам нужна та же грамота, даже и медицинская помощь.

— Ну давай спорить, — сказал князь Андрей. — Ты говоришь школы, поучения и так далее, то есть ты хочешь вывести его, — сказал он, указывая на мужика, снявшего шапку и проходившего мимо их, — из его животного состояния и дать ему нравственных потребностей, а мне кажется, что единственно возможное счастье — есть счастье животное, а ты его-то хочешь лишить его. Я завидую ему, а ты хочешь его сделать мною, но не дав ему моих средств. Другое ты говоришь: облегчить его работу. А по-моему, труд физический для него есть такая же необходимость, такое же условие его существования, как для меня и для тебя труд умственный. Ты не можешь не думать. Я ложусь спать в 3-м часу, мне приходят мысли, и я не могу заснуть, ворочаюсь, не сплю до утра оттого, что я думаю и не могу не думать, как он не может не пахать, не косить; иначе он пойдет в кабак или сделается болен. Как я не перенесу его страшного физического труда, а умру через неделю, так он не перенесет моей физической праздности, он растолстеет и умрет. Третье, — что́ бишь еще ты сказал?

Князь Андрей загнул третий палец.

— Ах да, больницы, лекарства. У него удар, он умирает, а ты пустил ему кровь, вылечил. Он калекой будет ходить десять лет, всем в тягость. Гораздо покойнее и проще ему умереть. Другие родятся, и так их много. Ежели бы ты жалел, что у тебя лишний работник пропал — как я смотрю на него, а то ты из любви же к нему его хочешь лечить. А ему этого не нужно.

Чем же тогда руководствуется Болконский, переводя триста душ в вольные хлебопашцы? Приятно было бы думать, что живым ощущением тех самых надмирных законов истории, которые так или иначе отменят крепостное право, — но нет, Андрей поступает так и не для Истории, а для себя, полагая, что неограниченная власть развращает человека, делает его раздражительным, жестоким и грубым, а оттого несчастным. Болконский последователен: точно так же он беспокоился не о жизни протоколиста, которого чуть не повесил его отец, а о судьбе отца после этого несостоявшегося, на счастье, эксцесса. Но проблемным в этом уравнении остается его крестьянская часть, «счастье животного» («Я думал о них, говорил с ними, они лошади» — стояло в этом монологе в черновике). Получается, дважды прекрасный жест, призванный и душу очистить, и самый грустный структурный штырь русского общества поколебать, может оказаться бесполезным, если не хуже, — мы знаем, насколько широко распространено в нашем космосе отношение к доброте как к слабости или лукавству.

В позиции князя Андрея отразился, конечно, собственный опыт Толстого,